Радио "Родезия" (tiomkin) wrote,
Радио "Родезия"
tiomkin

Category:

Родезия || Вторая Мировая война || Операция «Томбола» и лейтенант Кеннет Гордон Харви || Часть II

      ОПЕРАЦИЯ «ТОМБОЛА» - РАССКАЗ ПОЛКОВНИКА КЕННЕТА ХАРВИ (1990 ГОД).

      8 февраля 1945 года я встретился с капитаном Роем Фарраном, замкомандира частей САС в Италии. Я хотел поступить в САС, поскольку знал, что это самые рисковые и боевые части. В беседе со мной Фарран сказал, что есть возможность поступить на службу в 3-й батальон 2-го полка САС и если я не против… Я был не против. Спустя 9 дней я прибыл в оперативный отдел штаба батальона – он располагался в большом красивом загородном поместье около Чечины, в Северной Италии. Вилла находилась почти на самом побережье, вид оттуда открывался ошеломительный, и я помню, как я приятно был удивлен – надо же, какое прекрасное место, где мне предстоит теперь служба. Я тогда еще не знал, что наслаждаться этим раем мне придется очень недолго.
      На следующий день прямо с раннего утра я приступил к изучению спецдисциплин. Отдыха у нас практически не было – темп с самого начала был задан предельно жестким. 20 февраля Фарран объявил, что операция переносится на некоторое время. Меня в этот момент волновала боеготовность моего подразделения – я хотел, чтобы мои бойцы были не только в состоянии выполнить поставленные перед нами задачи, но и выполнили бы их на отлично.
      26 февраля я отбыл в парашютную школу неподалеку, чтобы пройти ускоренный прыжковый курс. На него ушло всего 4 дня и уже 2 марта я, гордый собой, нашивал себе на плечи САСовские «крылышки». В пятницу, 9 марта, нас подняли очень рано. Я построил свое отделение, мы сели в грузовик и прибыли на аэродром в Чечине, где нас уже ожидала «Дакота». Взлетели мы на рассвете, когда яркое солнце залило своим светом окрестности, и Дакота взяла курс на север, к местам, где нам предстояло воевать. Мы летели на высоте примерно в 2000 футов (около 600 метров) и откровенно любовались пейзажами внизу – в частности знаменитой падающей Пизанской башней (мы пролетели прямо над ней). С местом десантирования возникли проблемы – мы не могли его сразу обнаружить, и я уже начал волноваться, что придется возвращаться назад. Но потом я увидел опознавательные знаки, выложенные на небольшой прогалине. Опушка располагалась на склоне холма – причем склон этот в одном месте довольно круто уходил в реку. Собственно место для десантирования располагалось довольно высоко над уровнем моря – там и сям лежал снег.
      Мы сделали один круг над местом высадки, я помню, как пилот спросил меня – стоит ли полететь над ним еще раз, на всякий случай. Я согласился, хотя сейчас, признаюсь, полагаю, что был несколько неправ – нервы у всех были на пределе, все хотели как можно быстрее покинуть самолет и наконец-то начать воевать. Наконец мы прыгнули. Более всего меня беспокоил мой десантный вещмешок, в котором находилось снаряжение. Я настолько глубоко погрузился в мысли о том, как бы чего с ним не случилось, что прозевал самый прекрасный момент в прыжке – те мгновения, когда ты беззаботно качаешься под куполом на шелковых стропах. Именно за эти секунды и все любят парашюты – за ощущение полного восторга когда ты находишься под куполом. Я приземлился в полутораметровый сугроб. Пока я возился в снегу, стараясь выпутаться из переплетения строп, купола и прочего снаряжения, появились улыбающиеся итальянские партизаны и немедленно предложили свою помощь. Из вещмешка я вытащил свой рюкзак, и было собрался навьючить его на себя, как один из партизан отобрал его у меня и взвалил себе на спину. Парашют я затолкал в вещмешок – и его у меня тут же отобрали. Наконец мы собрались вместе, и партизаны нас отвели в хижину неподалеку – где угостили яичницей (каждому досталась порция в два яйца). Мы у себя по нашу сторону линии фронта яиц не видели месяца полтора как – поэтому я был чрезвычайно благодарен партизанам за такое угощение.
      Запив завтрак горячим кофе мы тронулись в путь, ведомые проводниками. На каждого бойца приходился один партизан-носильщик. Я не мог отделаться от ощущения, что мы принимаем участие не в реальной боевой операции, а находимся на учениях – настолько все шло без сучка и задоринки. Вообще-то мы находились в самом настоящем вражеском тылу – пусть и в горах, где разыскать нас было бы трудно – но все-таки на вражеской территории. Логичным было бы предположить, что противник уже предпринял какие-нибудь меры – поскольку не мог не засечь возросшую активность в воздухе.
      Марш до Калиццо был долгим и, надо сказать, что мы подустали. Как только мы добрались до своих, Фарран тут же поставил нам всем задачи – собрать и распределить еду, снаряжение и боеприпасы, которые были сброшены с нашей группой. Итальянцы постепенно их подтаскивали в расположение. Уже глубокой ночью прибыла последняя партия груза – на тележке с мулами. Разгрузив, разобрав и распределив всё, нас, наконец, отпустили спать. Я набрал в конюшне некоторое количество соломы, залез в свой спальный мешок и через мгновение уже спал. 10 марта нам сбросили еще припасов, и следующие пара дней прошла в доставке, сортировке и проч.
      Вечером 11 марта я получил инструкции и рано утром 12 марта, в 5 часов, уехал на перевал Чиза, чтобы присмотреть позицию для нашей 75-мм гаубицы, которую мы любовно называли Molto Stanco (в вольном переводе «устал смертельно» ). Но саму гаубицу туда мы, как ни старались, доставить не смогли – протащить ее никак не получалось. Ночевал я в лагере, а на следующее утро опять убыл на перевал. В итоге я присмотрел позицию для гаубицы и наметил общий оборонительный план для нашего плацдарма (мы его назвали Полем Чиза). Было очень холодно, но все работали как заведенные и к наступлению темноты мы, наконец, закончили возведение оборонительных рубежей. У нас была 75-мм гаубица, один 3-дюймовый миномет, один пулемет «Викерс» и 10 пулеметов «Брен» - все это богатство держало под контролем каждый дюйм Поля. В обороне были все вместе – как британские солдаты, так и партизаны-коммунисты.
      Британцам всё это вооружение было знакомо, а вот итальянцам – не очень, так что в свободное время англичане тренировали партизан обращению с оружием. Кроме того мы постоянно улучшали наши сооружения и закладывали тайники на возможных путях отступления. Мы закапывали в захоронки суточные сухпайки, тушенку, маргарин и прочие продукты – а места помечали на своих картах. Кроме этого, мы спрятали дополнительный комплект карт – на случай если партизаны разбегутся и немцы устроят охоту на наш маленький британский контингент. У нас был приказ – в случае чего сдерживать наступление противника как можно дольше, а потом отходить в направлении перевала Чиза и там, объединившись с другими группами, с боями отступать к горе Кусна.
      18 марта мы продолжали обустраивать наши позиции. В первой половине дня я уехал в Феббио, чтобы договориться об очередном сбросе груза. Выброска произошла вечером, без происшествий. Я заночевал в Феббио и на следующий день вернулся на рубежи, которые к тому времени уже успели окрестить «Хозяйством Харви».
      К Полю Чиза к тому времени протянули телефонные линии, и наша оборона превратилась в полноценный грамотно организованный рубеж. Среди партизан произошла замена – 10 бойцов из группы «Тито» (партизаны правых политических убеждений) убыли, вместо них прибыли 28 партизан из «Красной Звезды» - все до единого коммунисты. Теперь на оборонительном рубеже в Чизе сосредоточилось 48 человек. Это уже была серьезная сила, и я гордился тем, что мне поручено ей командовать.
      21 марта меня неожиданно срочно вызвали в Тапиньолу. От Чизы до Тапиньолы идти было порядком, тем более по пересеченной местности. На следующее утро мы получили приказ быть готовыми выступить на операцию. После этого я вернулся в Чизу, по пути завернув к нашей десантной площадке, куда нам сбрасывали грузы – я пронаблюдал за выброской очередного контейнера, забрал почту, и убыл к своим.
      Пятница прошла в сборах и приготовлениях, а в субботу в 11 утра я, с десятью своими бойцами, отобранными для операции, пошел к Валестре. Я уже не помню, сколько миль было до Валестры, но там, в горах, мили ничего не значили – переходы мы измеряли часами, необходимыми для того, чтобы добраться до места назначения. Через семь часов мы пришли в Валестру. После ужина на скорую руку мы завернулись в наши спальники и улеглись в коровнике – наличие коров в нем нас смущало меньше всего. На самом деле, спать на соломе было чрезвычайно удобно, а коровы оказались на редкость деликатными созданиями и не беспокоили нас. Я помню, что наутро никто не жаловался на то, что спать было неудобно или что ему не удалось выспаться из-за шума.
      Днем мы никуда не выбирались и даже умудрились отдохнуть – правда, отдых прерывался тревогами. Рядом с нами располагалась деревенька под названием Баизо – и немцы решили устроить там небольшую rastrallamento (так в оригинале – правильно rastrellamento: окружение, охват) – проще говоря, облаву и зачистку с целью поймать и расстрелять партизан (ну и естественно английских солдат). Так что мы сидели тихо как мыши, стараясь не выдать себя – ключевым фактором нашей операции была внезапность.
      Еще семь часов усиленного марша – и мы пришли в Каса дель Лупо. Наш путь пролегал по крайне пересеченной местности: через холмы и горы приличной высоты, через ручьи и реки, самой крупной из которых была Секкия, разлившаяся от таяния снегов. Тот факт, что никто из бойцов не отстал от отряда и ничего себе не повредил, я думаю, кое-что говорит о физической подготовке.
      В Каса дель Лупо мы пришли в 2 часа ночи 26 марта, опять устроились на ночлег еще в одном коровнике и следующий день, никак не выдавая себя, наблюдали за окрестностями. Мы находились в самой гуще немцев. От нас до цели – штаба немецкого корпуса – было три мили (если считать по прямой).
      Приказ выступать был отдан в 11 вечера, и мы сразу же тронулись в путь. Было довольно темно, и практически повсюду лежал туман – вот в такой обстановке мы и спустились на равнину. По этим местам идти было куда легче, так что мы довольно быстро дошли до цели. Нам удалось проникнуть на территорию штаба и к 2 часам ночи мы заняли свои позиции у Виллы Кальви. Группа, которая должна была штурмовать виллу Росси, скрытно пошла к своей цели. Я помню, как во мне просто кипело напряжение – я с нетерпением ожидал приказа начать атаку. Вокруг стояла тишина. Наконец Фарран пожелал нам удачи, я пробормотал в ответ что-то типа «конечно-конечно» и вместе с бойцами пошел за нашим проводником. Мы перешагнули через невысокое проволочное заграждение, прошли по довольно большому открытому пространству и еще раз перешагнули через низко натянутую проволоку. Я подумал – надо ж, какое странное ограждение… и вот тут-то меня и пробило! Минное поле! Господи Боже всемогущий!!! Я что, провел своих людей через минное поле??? Я увидел неподалеку какой-то знак, подобрался к нему и к своему ужасу увидел на нем слова, на которые хватило даже моего скудного немецкого: «Осторожно, мины!». М-да… Ну, ладно, хорошо хоть, что мы прошли по минному полю без приключений. Как мы будем выбираться обратно, я старался не думать – что-нибудь да придумаем, тем более что в ближайший час нам предстояло такое, что любые заранее намеченные планы были бессмысленны.
      Времени на то, чтобы говорить себе «вот какой я молодец, что провел группу по минному полю» не было. На войне что к удаче, что к неудаче относишься спокойно, я бы даже сказал, равнодушно: случилось – и хорошо. Ты не можешь ими управлять, так что остается только принимать. Мы сгруппировались на пространстве перед виллой – каменным особняком с несколькими этажами. Бойцам с «Бренами» я приказал рассредоточиться и расстреливать всякого, кто попытается высунуться из окон, а также прорваться из любой двери, кроме центральной – потому как в главную дверь должны были вломиться мы.
      Центральная дверь была крепко заперта. Мы установили перед ней базуку, но она не сработала. Я попробовал еще раз – с тем же результатом. Мы собрались в кружок, пытаясь понять, в чем проблема – и в этот момент я услышал безошибочный скрип сапог по гравию. И затем послышались негромкие гортанные фразы. Немцы! Нам никак не улыбалось быть застигнутыми «на горячем» – рядом с неисправной базукой, с помощью которой мы намеревались вышибить дверь штаба. Я приказал всем залечь в тени, а сам на цыпочках пробежал 10 метров до ворот и спрятался за колонной. Немцы были от меня в двух шагах – все четверо, шагавших по дорожке. Я вышел из-за укрытия и в упор их расстрелял. Я не колебался ни секунды – их необходимо было уничтожить сразу же, не вступая в долгую перестрелку. К тому же мне не хотелось оставлять у себя за спиной раненого и вооруженного противника.
      Теперь счет пошел на секунды – внезапность и скрытность полетела к чертям. После моих выстрелов поднялась стрельба. Наш волынщик, бывший при Фарране, расположился в кювете между двумя виллами и начал играть на своей волынке какую-то шотландскую мелодию. Это было сделано с целью дать немцам знать, что против них действуют британские войска, а не итальянские партизаны – и тем самым хоть как-то прикрыть местное население от будущих репрессий.
      Моя группа времени не теряла: как только они услышали мои выстрелы, то тут же кинулись к двери и попытались пробиться внутрь. Разбуженные выстрелами немцы повысовывались из окон и начали стрельбу – но наши пулеметчики знали свое дело и методично их расстреливали. Одного из наших ранило. В итоге я выпустил по замку очередь и, наконец, путь внутрь был свободен. Первым делом мы бросили внутрь парочку гранат – и только после этого вбежали в особняк. По нам открыли стрельбу, в замкнутом пространстве грохот стоял невыносимый. Мне необходимо было осмотреться. Я вытянул руку в сторону и включил фонарик, мазнув светом по стенам и полу. Темп стрельбы мгновенно возрос – немцы тут же начали стрелять на свет. Я нырнул под стол. Тем временем мой сержант открыл огонь и заставил главного из этих стрелков замолчать.
      Мы рванулись к лестнице, но немцы оккупировали балюстраду – под шквальным огнем пробиться к лестнице не представлялось возможным. Кто-то из немцев кинул подкатом к нам гранату – она взорвалась между нами. Меня, по счастью не зацепило, но одного из бойцов очень серьезно ранило. Его вытащили на воздух, к первому раненому. Но вообще пока всё складывалось хорошо – первый этаж был полностью наш, в живых из противника там никого не осталось. Позже нам сообщили, что одним из немцев, которые так яростно обороняли первый этаж и погибли в перестрелке, был полковник Лемельсон, начальник штаба корпуса. Снаружи пулеметчики плотным огнём не давали немцам вырваться из виллы.
      В одной из комнат мы обнаружили множество документов – судя по всему, это был оперативный отдел – и немедленно устроили там пожар с помощью ВВ, которое при нас было. Также мы подпалили мебель и устремились к выходу. Немцам, несмотря на плотный пулеметный огонь, удавалось кидать в нас из окон гранаты. В это время на дорожке, там где я прикончил часовых, появилась еще одна группа немцев. На фоне пылающей виллы наши силуэты видны были как на ладони. Как мы умудрились проскочить в укрытие без дальнейших потерь, я до сих пор не понимаю. По моим оценкам, мы уничтожили примерно 30 человек противника, включая Лемельсона. В 1985 году, когда мы отмечали 40-ю годовщину операции, мне рассказали, что на вилле Кальви в перестрелке погибли 62 немца.
      Мы продолжали сдерживать огнем немцев, которые пытались вырваться из горящего здания. Я глянул на часы – оказывается, мы уже выбились из графика, задержавшись на этом месте на 15 минут дольше, чем предполагалось. Другие группы, надо полагать, уже отошли от штаба и, скорее всего, двигались к месту сбора. Нам тоже пора было сматываться – в противном случае мы рисковали остаться одни среди прибывавшего противника.
      Я решил идти не по намеченному пути отступления, а в строго противоположном направлении – по той причине, что противник мог попытаться нас перехватить на основной дороге к горам. Это решение далось мне нелегко – мы все были крайне уставшими, и никому особо не хотелось шлепать обходным путем несколько дополнительных миль. К тому же никто не знал, какие еще испытания могут выпасть нам на пути, прежде чем мы доберемся до убежища.
      Но делать было нечего и мы пошли. Сделав изрядный крюк, мы вышли к вражескому посту – и прошли сквозь него незамеченными. Попутно мы перерубили телефонные линии. Когда я перерезал один из проводов, меня внезапно сильно тряхнуло – оказалось, что это был электрический кабель! Меня беспокоили двое раненых в нашей группе – из-за них мы не могли быстро идти. Двое бойцов вызвались остаться с раненым Малвеем – они смогли найти убежище и спустя три дня, когда раненый поправился, дошли до основной базы самостоятельно. Они двигались по ночам, днем они прятались, питались чем придется – но сумели просочиться через немецкие кордоны. Впоследствии они были награждены.
      В Каса дель Лупо мы соединились с другими группами. После небольшого привала и обмена новостями, мы снова тронулись в путь на основную базу к Фаррану. Несмотря на то, что стоял день, мы пошли на риск марша в светлое время суток – нам необходимо было как можно быстрее уйти из района нашей диверсии. Немцы вполне могли послать вслед нам крупную погоню, а сражаться с превосходящими силами мы себе позволить не могли: мы все были невероятно уставшими.
      По пути я реквизировал мула и усадил на него капрала Лэнгбёрна, одного из раненых. Это существенно ускорило наше продвижение. В 11 вечера 27 марта мы пересекли реку Секкиа и вскоре прибыли на базу. В целом мы шли безостановочно около 22 часов.
      Люди сразу же рухнули спать в загоне для скота, врачи занялись ранеными. Я также умудрился перехватить пару часиков сна – в первый раз, начиная с того момента, когда мы немного отдохнули перед нападением на штаб. Рано утром 28 марта мы опять выдвинулись – на свои оборонительные позиции, те, что готовили заранее. Там мы, наконец, выспались.
      В пасхальное воскресенье я пошел в церковь, расположенную в Феббио. Там я встретил двух своих раненых бойцов, находящихся на излечении. По понятным причинам, госпиталей в округе не было и с медикаментами было не ахти – но благодаря усилиям врача, капитана Милна, наши раненые получили квалифицированную помощь. Когда, пять недель спустя, их переправили в госпиталь во Флоренции, чтобы удалить из тел осколки и пули, никаких осложнений в медицинском плане у них не возникло.
      До 5 апреля мы в Чизе наслаждались покоем – хотя бдительность не ослабляли. Другие части нашей партизанской бригады воевали в это время с немцами на Секкии. 5 числа мы получили приказ – в скором времени выдвинуться в Куару, нашу будущую базу для патрулирования района. В полдень, 7 апреля, мы направились маршем в Тапиньолу. Я отлично запомнил тот вечер, когда мы прибыли на место – мы были в тылу врага более месяца, спали где придется, но вот в ту ночь я наконец-то заночевал на настоящей кровати!
      8 апреля я был прикомандирован к «Mooncol» – одной из четырех «летучих рот», на которые был разбит наш батальон, и мы выступили по направлению к 12-му Шоссе. По сравнению с предыдущими переходами, дорога до Маранелло показалась просто детской прогулкой. Ночь мы опять провели в коровнике со скотом, а утром пошли в Монтефорко. По прибытии туда мы обнаружили, что она была единственной неоккупированной деревней в округе – в остальных деревушках, располагавшихся в миле от нее или около того, стояли немцы. Мы скрытно наблюдали за ними из наших домов – по всей видимости, немцы о нашем присутствии не подозревали. Мы находились прямо в самом центре расположения немецкой дивизии. В наши планы входило, в том числе, опять атаковать немецкий штаб.
      За час до панируемой атаки мы получили приказ об отмене – в связи с тем, что это, оказывается, входило в противоречие с планами наступления 5-й Армии США. Известие мы восприняли без восторга – мы и так пошли на риск, скрытно прибыв в Монтефорко, а теперь, стало быть, надо возвращаться обратно. В общем, сходили вхолостую. Но делать было нечего – мы вернулись в Маранелло и завалились спать.
      Во вторник рассвет, в буквальном смысле слова, наступил прямо по Киплингу – «и заря, как гром приходит». В смысле, что нас с рассветом атаковали. Мы немедленно ретировались на высоту у горы Сан-Мартино и заняли оборону. Нас постоянно обстреливали из минометов. Разгорелась настоящая битва. Сержант Фитцджеральд и я по очереди сменяли друг друга у «Викерса», ведя огонь по наступающим немцам. Убили мы много, сколько – я не считал. К нам присоединился русский отряд – и вот с ним у меня возникли проблемы: немцы наступали, русские порывались оставить свои позиции и бежать, а я с трудом удерживал их от этого. В итоге, я просто вытащил пистолет и пригрозил, что убью на месте первого, кто драпанёт. Я не мог им позволить бежать и, тем самым, оставить наш левый фланг без защиты – это привело бы к разгрому. В конце концов, нас было всего 50 человек, половина из которых англичане – а на нас наступало примерно четыре сотни немцев. Атаку удалось отбить, противник понес существенные потери. Немцев было больше, но наш отряд был, с моей точки зрения, гораздо лучше подготовлен в военном отношении – именно это и решило исход боя. Больше атак немцы не предпринимали, и 11 апреля мы отошли к Витриоле. По пути нас несколько раз обстреляли из минометов, но обстрел был довольно вялый и спорадический, никто не получил ранений.
      Мы видели, как немцы подбили американский «Либерейтор», тяжелый бомбардировщик, и оттуда на парашютах посыпался экипаж. Целый день мы занимались тем, что искали и собирали этих девятерых летчиков. Они прыгали с изрядной высоты в 20 тысяч футов (6 км) и естественно, что их разбросало на многие мили. Мы договорились с командиром местных партизан, что американцев как можно быстрее переправят за линию фронта.
      Мы опять пошли к 12-му Шоссе. Спустя три мили мы повстречали небольшой союзный отряд на «Джипах» – и следующие 12 миль мы, слава Богу, ехали. Мы пообедали на какой-то ферме, позже пересекли речушку. Зрелище, надо полагать, было ещё то: речка текла быстро, мы старались сохранить равновесие и не грянуться в воду, а самое главное – мы не имели права замочить оружие и боеприпасы. Мы выбрались на дорогу и шли по ней до 4 утра следующего дня. К нашему огромному сожалению, шоссе было пустым – ни человека, ни машины, не говоря уж об автоколонне! Мы вернулись на свою точку рандеву и мгновенно рухнули спать – мы 29 часов находились на ногах.
      Следующий день также прошел впустую. Мы собирались устроить засаду на шоссе, но, судя по всему, немцы знали, где мы находимся и что мы собираемся предпринять. Каким-то образом это дошло до партизан – потому что их как ветром сдуло. Нам ничего не оставалось делать, как сматываться и сматываться побыстрее: никому не улыбалось ввязываться в оборонительный бой с превосходящими силами противника. В 9 вечера мы тронулись обратно и шли безостановочно до 9 утра следующего дня.
      Рой Фарран организовал вылазку – спуститься на равнину и обстрелять Сассуолу из нашей 75-мм гаубицы «Molto Stanco». Я остался с небольшой группой бойцов, заняв перекресток рядом с городком – в мою задачу входило контролировать этот перекресток во время артналета. Мы мирно ждали начала артобстрела, как вдруг из близлежащего дома внезапно выбежал немецкий капитан, вскочил на велосипед и как сумасшедший рванул в сторону Сассуолы. Я было погнался за ним, но потерял его на окраине городишки. В Сассуоле располагался немецкий гарнизон, и я полагал, что бомбардировка города и внезапное появление «Джипов» с британскими солдатами крепко подорвет боевой дух немцев. Я вернулся к дому, из которого так резко бежал этот капитан, с тем, чтобы узнать, что он там делал и как он вообще там оказался. Выяснилось, что это был не немец, а итальянец на службе в немецкой армии – более того, он отвечал за пожарную безопасность города. Ну что ж, подумал я, усаживаясь за стол, где стоял хороший обед, приготовленный себе этим капитаном – сейчас у него будет очень много работы. Нас на этом перекрестке было четверо – и мы очень сытно поели за счет этого итальянца.
      Вернувшись с этого патрулирования, я получил под свою команду переформированный «Mooncol» – теперь она состояла исключительно из британцев. Партизаны не в силах были справиться с долгими переходами, к тому же волоча на себе изрядное количество вооружения. Мы в «Mooncol», несмотря ни на что, намеревались устроить бедлам на 12-м Шоссе – для всех это было делом чести.
      Мы снова отбыли из Витриолы в сторону 12-го Шоссе, в этот раз на «Джипе» – но направились мы не туда, где партизанили ранее, а в места, лежавшие севернее. Настрой у всех был веселым и дерзким – а кроме того, мы пребывали в приятнейшем настроении: мы в первый раз за месяц, проведенный в тылу врага, наконец-то поели овощей, невиданная роскошь в наших условиях. У реки мы слезли с «Джипов» и далее пошли пешком, а машины ушли обратно. В качестве нашей временной базы я выбрал местную школу в Роталье. Там мы перекусили, немного передохнули и приступили к переправе через реку. Мы были навьючены как ослы, волоча на себе невероятное количество оружия, снаряжения и боеприпасов – и поэтому переправа заняла довольно долгое время. На другом берегу реки нас встретил проводник, который и привел нас к командиру местных партизан. Они только-только вернулись из рейда, немцы были озлоблены, повсюду шныряли их патрули, так что следующий день мы никуда не вылезали, ожидая пока уляжется шумиха.
      Ночью проводник вывел нас к 12-му Шоссе, к месту предполагаемой нашей засады. Мы, как обычно, надеялись, что всё пройдет штатно – но жизнь тут же внесла свои коррективы. Мы шли «стрелой»: её «наконечник» составляли проводник в довольно нелепом котелке; Киркпатрик, тот самый волынщик, который месяцем ранее принимал участие в атаке на штаб корпуса; и я, шедший самым первым. Мы дошли до дороги, впереди по обеим сторонам стояли два дома. Шли мы очень осторожно, фактически крались – поскольку немцев вокруг было, на наш взгляд, как-то совсем уж много. До домов оставалось примерно 40 ярдов – лунный свет отражался от белых стен, и в его свете нас было несложно заметить. Что и случилось – раздалась длинная пулеметная очередь. Киркпатрика легко зацепило в локоть, а с нашего проводника пулей сбило котелок. Мы рухнули на землю. Каким-то образом, наш проводник умудрился подобрать свой сбитый котелок, натянул его себе на голову, и быстро-быстро пополз прочь, вниз по склону холма, скрывшись в ночи. Несмотря на всю серьезность ситуации, мы с Киркпатриком не могли сдержать хохота. Через несколько дней проводник вернулся в расположение, в этом своём продырявленном котелке и с гордостью рассказывал слушателям об ужасной-ужасной переделке, в которой ему довелось побывать.
      Смех смехом, но мы-то, готовившие засаду, сами попали под огонь – что называется, пошли за шерстью да сами под постриг чуть не попали. Мы немедленно начали отстреливаться. Двоих немцев мы точно убили, после чего, не мешкая, скрылись в направлении нашей базы. Не было никакого смысла ввязываться в бой с непредсказуемым результатом – в конце концов, нашей главной целью оставалось шоссе. Более всего я желал сохранить элемент внезапности – а дать немцам знать, что в этом районе против них действуют британские войска, вообще означало провал задачи. В этом случае засада на 12-м Шоссе, и без того довольно сложное мероприятие, вообще превращалось в невыполнимое. На следующее утро я ушёл на разведку – искать отрезок шоссе, подходящий для засады. Всю ночь мы слышали шум моторов, так что было очевидно, что немцы используют трассу на полную мощность. Место я нашел, и с наступлением темноты наша группа ушла туда, обустраиваться. Мысленно я рисовал картины разгрома немецкой колонны, искренне надеясь, что они претворятся в жизнь.
      Место оказалось очень удачным. Если мысленно представить себе этот отрезок шоссе в виде огромной буквы «U», то мы находились внизу этой «буквы», в самой середине петли. От обочины нас отделяло 40-50 ярдов. Кроме того, с дороги нас было заметить практически невозможно из-за высокой травы.
      Спустя примерно полтора часа мы заслышали шум моторов. Позже мы узнали, что это была немецкая дивизия, отходившая с фронта на новые позиции. У всех руки чесались начать стрельбу, но я строго-настрого приказал всем не открывать огонь без моего приказа: у меня в голове вызрел интересный план. Когда автоколонна достаточно растянулась, заняв весь поворот, я скомандовал: «Огонь!». Тут же на все три стороны раздалась стрельба – мы палили из всего, что у нас было. Наше ожидание принесло плоды: на каждой стороне этой «U» противник начал стрелять в ответ – и стрелять по своим, поскольку все думали, что засада устроена строго напротив них. Когда пальба разгорелась достаточно, я приказал группе отходить, а сам остался. Я пробыл там минут пятнадцать, откровенно любуясь хаосом, который мы учинили: с трех сторон немцы лупили друг в друга почем зря, полагая, что уничтожают партизанскую засаду. Однако долго испытывать судьбу я не хотел – огонь велся прямо над моей головой, и меня вполне могло зацепить случайной пулей. Кроме того, возрастал риск того, что немцы поймут, что их одурачили. Когда я добрался до своих, то бойцы уже приготовили горячий ужин, который я с наслаждением съел. Мы были возбуждены до предела, говорили, перебивая друг друга, как дети, и все дружно поздравляли себя с успехом. А успех действительно был – позже было установлено, что в результате засады было полностью уничтожено два грузовика и три конных повозки, потери убитыми и ранеными составили более 100 человек. Кроме того, на следующий день, деморализованные немцы из этой дивизии начали массово сдаваться в плен – 158 человек сложили оружие.
      Под натиском 5-й Армии немцы отступали по всему фронту. Проснувшись утром, мы увидели, что очутились просто в самой гуще немцев – их было около четырех сотен, вдобавок нам сообщили, что на подходе еще две роты. Боеприпасы у нас были почти на исходе, а пополнить нам их было сложно. (Ранее сержант Гудвин попытался это сделать и едва не попал в плен – он ехал на десантном мотороллере и едва не въехал в толпу немцев. Они немедленно погнались за ним, но, по счастью, Гудвину, удалось оторваться).
      Я направился в немецкий полевой госпиталь и отобрал у них два «Фольксвагена» вместе с шоферами. Одну из машин я оставил себе, для своего личного пользования – теперь, когда события все более ускорялись, машины оказывались более чем полезными. У меня возникли проблемы с итальянцами – точнее с тем, чтобы хоть как-то остановить волну самочинного «правосудия по-итальянски», которая начала расти устрашающими темпами. Фронт неудержимо наступал, канонада не смолкала, и итальянцы прекрасно понимали, что война вот-вот закончится. Сейчас они хватали любого, кто был известен, как сторонник фашистов, и приговаривали его к смерти. Я стал свидетелем одного такого «трибунала», длившегося менее пяти минут. Человека приговорили к расстрелу, отвели к яме, спихнули вниз и дали по нему длинную очередь. Обвиняемых там собралась изрядная толпа и, судя по тому, что мы видели, всех ожидал тот же самый конец. Я не собирался потворствовать этому беззаконию – и неважно, в чем обвиняли этих «подсудимых». Мы прервали этот «суд» и после обоюдных воплей, наставленных друг на друга стволов и угроз, мы отбили этих политических пленных и отвели их к пленным немцам. Коменданту мы заявили, что пленные итальянцы по статусу приравнены к военнопленным, так что пусть обращается с ними соответственно.
      Я уселся в «Фольксваген» и поехал во Фьорино. Там уже вовсю праздновали близкое окончание войны. Немцы не просто отступали, а бежали – а в город уже входили американцы. Я вернулся назад, забрал своих людей вместе с пленными и мы опять прибыли во Фьорино, где стали ждать дальнейших приказов. Пленные даже не пытались бежать и безропотно сдались американцам. Вечером, радостные итальянцы накормили нас до отвала, и мы отправились спать – в настоящих кроватях. Празднества вообще-то шли полным ходом, нас приглашали к ним присоединиться, но за семь недель проведенных в тылу врага нашими приоритетами стали еда и сон. Так что мы поблагодарили за приглашение и заснули как убитые. О себе могу сказать, что свой кров мне предложил лично мэр Фьорино – более того, наутро завтрак мне подали в постель.
      На следующий день мы уехали в Сассуолу, а оттуда в Модену. Дороги были просто забиты техникой наступавших союзников. На обочинах громоздился сгоревший и разбитый транспорт противника – авиация и артиллеристы 5-й Армии постарались на славу. В Модене в какой-то момент раздалось несколько выстрелов – все были уверены, что это снайпер-фанатик никак не успокоится, но я подозреваю, что, скорее всего, кто-то из партизан таким образом выражал свой восторг.
      Наступавший фронт нас уже обогнал, и операцию можно было считать практически законченной. В Модену прибыл Рой Фарран и тем вечером, 25 апреля, мы все славно отужинали в городе – вечеринка затянулась до глубокой ночи, мы распевали песни и наслаждались отдыхом. Фарран официально объявил об окончании операции «Томбола». Я испросил разрешения съездить ненадолго к месту моей выброски. Фарран разрешил и мы с Джоком Эйстоном, взяв «Джип» и грузовик-трехтонку, направились в Витриолу, оттуда прошли до Монте Орсаро, забрали наши парашюты и еще кое-какое снаряжение – и вернулись обратно.
      Настроение у местных жителей было превосходным – война уже фактически закончилась, и все эти крестьяне, среди которых мы жили этот месяц, наконец-то обрели свободу.
      Во Флоренцию мы возвращались под проливным дождем и по разбитым дорогам – путь у нас занял почти 15 часов. Мы промокли до нитки и замерзли – но главное, что мы возвращались домой. Прибыв в наш штаб, мы доложились и устроились спать прямо там на полу. Вот теперь «Операция Томбола» для нас официально закончилась. Нам предстоял заслуженный отпуск.






Курсант офицерских курсов Кен Харви




Лейтенант полка Сифортских гайлендеров Кеннет Харви




Свидетельство об окончании Кеном Харви парашютной школы




Операция "Томбола". Задний ряд, слева направо: Форд, Макконнелл, Мэннерс, Харви. Передний ряд: Морбин, Норрис, Вудинг. 1945 год




Операция "Томбола". Мэннерс, Макконнелл, Морбин, Харви, 1945 год




Кен Харви с земляком-родезийцем Джорджем Эгаром, 1945 год




Полковник Родезийской САС Кеннет Гордон Харви, 1970-е годы




Кен Харви со своей дочерью Линдсей Белл у виллы Кальви, 1985 год.
40-я годовщина атаки на немецкий штаб 51-й корпуса, размещавшийся в этой вилле





40-я годовщина операции "Томбола", 1985 год.
Слева направо, участники операции: Барбиньеро, Кен Харви, Норрис, Рой Фарран, Гордон Мондуччи, Майк Лис и один из партизан-проводников





Рой Фарран, 2000 год
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments