?

Log in

No account? Create an account
Малютка-родезиец - Kleine Rhodie - Mukiwa lodzi

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Saturday, July 2nd, 2011
1:55 am - Родезия || Вторая Мировая война || Операция «Томбола» и лейтенант Кеннет Гордон Харви || Часть II
      ОПЕРАЦИЯ «ТОМБОЛА» - РАССКАЗ ПОЛКОВНИКА КЕННЕТА ХАРВИ (1990 ГОД).

      8 февраля 1945 года я встретился с капитаном Роем Фарраном, замкомандира частей САС в Италии. Я хотел поступить в САС, поскольку знал, что это самые рисковые и боевые части. В беседе со мной Фарран сказал, что есть возможность поступить на службу в 3-й батальон 2-го полка САС и если я не против… Я был не против. Спустя 9 дней я прибыл в оперативный отдел штаба батальона – он располагался в большом красивом загородном поместье около Чечины, в Северной Италии. Вилла находилась почти на самом побережье, вид оттуда открывался ошеломительный, и я помню, как я приятно был удивлен – надо же, какое прекрасное место, где мне предстоит теперь служба. Я тогда еще не знал, что наслаждаться этим раем мне придется очень недолго.
      На следующий день прямо с раннего утра я приступил к изучению спецдисциплин. Отдыха у нас практически не было – темп с самого начала был задан предельно жестким. 20 февраля Фарран объявил, что операция переносится на некоторое время. Меня в этот момент волновала боеготовность моего подразделения – я хотел, чтобы мои бойцы были не только в состоянии выполнить поставленные перед нами задачи, но и выполнили бы их на отлично.
      26 февраля я отбыл в парашютную школу неподалеку, чтобы пройти ускоренный прыжковый курс. На него ушло всего 4 дня и уже 2 марта я, гордый собой, нашивал себе на плечи САСовские «крылышки». В пятницу, 9 марта, нас подняли очень рано. Я построил свое отделение, мы сели в грузовик и прибыли на аэродром в Чечине, где нас уже ожидала «Дакота». Взлетели мы на рассвете, когда яркое солнце залило своим светом окрестности, и Дакота взяла курс на север, к местам, где нам предстояло воевать. Мы летели на высоте примерно в 2000 футов (около 600 метров) и откровенно любовались пейзажами внизу – в частности знаменитой падающей Пизанской башней (мы пролетели прямо над ней). С местом десантирования возникли проблемы – мы не могли его сразу обнаружить, и я уже начал волноваться, что придется возвращаться назад. Но потом я увидел опознавательные знаки, выложенные на небольшой прогалине. Опушка располагалась на склоне холма – причем склон этот в одном месте довольно круто уходил в реку. Собственно место для десантирования располагалось довольно высоко над уровнем моря – там и сям лежал снег.
      Мы сделали один круг над местом высадки, я помню, как пилот спросил меня – стоит ли полететь над ним еще раз, на всякий случай. Я согласился, хотя сейчас, признаюсь, полагаю, что был несколько неправ – нервы у всех были на пределе, все хотели как можно быстрее покинуть самолет и наконец-то начать воевать. Наконец мы прыгнули. Более всего меня беспокоил мой десантный вещмешок, в котором находилось снаряжение. Я настолько глубоко погрузился в мысли о том, как бы чего с ним не случилось, что прозевал самый прекрасный момент в прыжке – те мгновения, когда ты беззаботно качаешься под куполом на шелковых стропах. Именно за эти секунды и все любят парашюты – за ощущение полного восторга когда ты находишься под куполом. Я приземлился в полутораметровый сугроб. Пока я возился в снегу, стараясь выпутаться из переплетения строп, купола и прочего снаряжения, появились улыбающиеся итальянские партизаны и немедленно предложили свою помощь. Из вещмешка я вытащил свой рюкзак, и было собрался навьючить его на себя, как один из партизан отобрал его у меня и взвалил себе на спину. Парашют я затолкал в вещмешок – и его у меня тут же отобрали. Наконец мы собрались вместе, и партизаны нас отвели в хижину неподалеку – где угостили яичницей (каждому досталась порция в два яйца). Мы у себя по нашу сторону линии фронта яиц не видели месяца полтора как – поэтому я был чрезвычайно благодарен партизанам за такое угощение.
      Запив завтрак горячим кофе мы тронулись в путь, ведомые проводниками. На каждого бойца приходился один партизан-носильщик. Я не мог отделаться от ощущения, что мы принимаем участие не в реальной боевой операции, а находимся на учениях – настолько все шло без сучка и задоринки. Вообще-то мы находились в самом настоящем вражеском тылу – пусть и в горах, где разыскать нас было бы трудно – но все-таки на вражеской территории. Логичным было бы предположить, что противник уже предпринял какие-нибудь меры – поскольку не мог не засечь возросшую активность в воздухе.
      Марш до Калиццо был долгим и, надо сказать, что мы подустали. Как только мы добрались до своих, Фарран тут же поставил нам всем задачи – собрать и распределить еду, снаряжение и боеприпасы, которые были сброшены с нашей группой. Итальянцы постепенно их подтаскивали в расположение. Уже глубокой ночью прибыла последняя партия груза – на тележке с мулами. Разгрузив, разобрав и распределив всё, нас, наконец, отпустили спать. Я набрал в конюшне некоторое количество соломы, залез в свой спальный мешок и через мгновение уже спал. 10 марта нам сбросили еще припасов, и следующие пара дней прошла в доставке, сортировке и проч.
      Вечером 11 марта я получил инструкции и рано утром 12 марта, в 5 часов, уехал на перевал Чиза, чтобы присмотреть позицию для нашей 75-мм гаубицы, которую мы любовно называли Molto Stanco (в вольном переводе «устал смертельно» ). Но саму гаубицу туда мы, как ни старались, доставить не смогли – протащить ее никак не получалось. Ночевал я в лагере, а на следующее утро опять убыл на перевал. В итоге я присмотрел позицию для гаубицы и наметил общий оборонительный план для нашего плацдарма (мы его назвали Полем Чиза). Было очень холодно, но все работали как заведенные и к наступлению темноты мы, наконец, закончили возведение оборонительных рубежей. У нас была 75-мм гаубица, один 3-дюймовый миномет, один пулемет «Викерс» и 10 пулеметов «Брен» - все это богатство держало под контролем каждый дюйм Поля. В обороне были все вместе – как британские солдаты, так и партизаны-коммунисты.
      Британцам всё это вооружение было знакомо, а вот итальянцам – не очень, так что в свободное время англичане тренировали партизан обращению с оружием. Кроме того мы постоянно улучшали наши сооружения и закладывали тайники на возможных путях отступления. Мы закапывали в захоронки суточные сухпайки, тушенку, маргарин и прочие продукты – а места помечали на своих картах. Кроме этого, мы спрятали дополнительный комплект карт – на случай если партизаны разбегутся и немцы устроят охоту на наш маленький британский контингент. У нас был приказ – в случае чего сдерживать наступление противника как можно дольше, а потом отходить в направлении перевала Чиза и там, объединившись с другими группами, с боями отступать к горе Кусна.
      18 марта мы продолжали обустраивать наши позиции. В первой половине дня я уехал в Феббио, чтобы договориться об очередном сбросе груза. Выброска произошла вечером, без происшествий. Я заночевал в Феббио и на следующий день вернулся на рубежи, которые к тому времени уже успели окрестить «Хозяйством Харви».
      К Полю Чиза к тому времени протянули телефонные линии, и наша оборона превратилась в полноценный грамотно организованный рубеж. Среди партизан произошла замена – 10 бойцов из группы «Тито» (партизаны правых политических убеждений) убыли, вместо них прибыли 28 партизан из «Красной Звезды» - все до единого коммунисты. Теперь на оборонительном рубеже в Чизе сосредоточилось 48 человек. Это уже была серьезная сила, и я гордился тем, что мне поручено ей командовать.
      21 марта меня неожиданно срочно вызвали в Тапиньолу. От Чизы до Тапиньолы идти было порядком, тем более по пересеченной местности. На следующее утро мы получили приказ быть готовыми выступить на операцию. После этого я вернулся в Чизу, по пути завернув к нашей десантной площадке, куда нам сбрасывали грузы – я пронаблюдал за выброской очередного контейнера, забрал почту, и убыл к своим.
      Пятница прошла в сборах и приготовлениях, а в субботу в 11 утра я, с десятью своими бойцами, отобранными для операции, пошел к Валестре. Я уже не помню, сколько миль было до Валестры, но там, в горах, мили ничего не значили – переходы мы измеряли часами, необходимыми для того, чтобы добраться до места назначения. Через семь часов мы пришли в Валестру. После ужина на скорую руку мы завернулись в наши спальники и улеглись в коровнике – наличие коров в нем нас смущало меньше всего. На самом деле, спать на соломе было чрезвычайно удобно, а коровы оказались на редкость деликатными созданиями и не беспокоили нас. Я помню, что наутро никто не жаловался на то, что спать было неудобно или что ему не удалось выспаться из-за шума.
      Днем мы никуда не выбирались и даже умудрились отдохнуть – правда, отдых прерывался тревогами. Рядом с нами располагалась деревенька под названием Баизо – и немцы решили устроить там небольшую rastrallamento (так в оригинале – правильно rastrellamento: окружение, охват) – проще говоря, облаву и зачистку с целью поймать и расстрелять партизан (ну и естественно английских солдат). Так что мы сидели тихо как мыши, стараясь не выдать себя – ключевым фактором нашей операции была внезапность.
      Еще семь часов усиленного марша – и мы пришли в Каса дель Лупо. Наш путь пролегал по крайне пересеченной местности: через холмы и горы приличной высоты, через ручьи и реки, самой крупной из которых была Секкия, разлившаяся от таяния снегов. Тот факт, что никто из бойцов не отстал от отряда и ничего себе не повредил, я думаю, кое-что говорит о физической подготовке.
      В Каса дель Лупо мы пришли в 2 часа ночи 26 марта, опять устроились на ночлег еще в одном коровнике и следующий день, никак не выдавая себя, наблюдали за окрестностями. Мы находились в самой гуще немцев. От нас до цели – штаба немецкого корпуса – было три мили (если считать по прямой).
      Приказ выступать был отдан в 11 вечера, и мы сразу же тронулись в путь. Было довольно темно, и практически повсюду лежал туман – вот в такой обстановке мы и спустились на равнину. По этим местам идти было куда легче, так что мы довольно быстро дошли до цели. Нам удалось проникнуть на территорию штаба и к 2 часам ночи мы заняли свои позиции у Виллы Кальви. Группа, которая должна была штурмовать виллу Росси, скрытно пошла к своей цели. Я помню, как во мне просто кипело напряжение – я с нетерпением ожидал приказа начать атаку. Вокруг стояла тишина. Наконец Фарран пожелал нам удачи, я пробормотал в ответ что-то типа «конечно-конечно» и вместе с бойцами пошел за нашим проводником. Мы перешагнули через невысокое проволочное заграждение, прошли по довольно большому открытому пространству и еще раз перешагнули через низко натянутую проволоку. Я подумал – надо ж, какое странное ограждение… и вот тут-то меня и пробило! Минное поле! Господи Боже всемогущий!!! Я что, провел своих людей через минное поле??? Я увидел неподалеку какой-то знак, подобрался к нему и к своему ужасу увидел на нем слова, на которые хватило даже моего скудного немецкого: «Осторожно, мины!». М-да… Ну, ладно, хорошо хоть, что мы прошли по минному полю без приключений. Как мы будем выбираться обратно, я старался не думать – что-нибудь да придумаем, тем более что в ближайший час нам предстояло такое, что любые заранее намеченные планы были бессмысленны.
      Времени на то, чтобы говорить себе «вот какой я молодец, что провел группу по минному полю» не было. На войне что к удаче, что к неудаче относишься спокойно, я бы даже сказал, равнодушно: случилось – и хорошо. Ты не можешь ими управлять, так что остается только принимать. Мы сгруппировались на пространстве перед виллой – каменным особняком с несколькими этажами. Бойцам с «Бренами» я приказал рассредоточиться и расстреливать всякого, кто попытается высунуться из окон, а также прорваться из любой двери, кроме центральной – потому как в главную дверь должны были вломиться мы.
      Центральная дверь была крепко заперта. Мы установили перед ней базуку, но она не сработала. Я попробовал еще раз – с тем же результатом. Мы собрались в кружок, пытаясь понять, в чем проблема – и в этот момент я услышал безошибочный скрип сапог по гравию. И затем послышались негромкие гортанные фразы. Немцы! Нам никак не улыбалось быть застигнутыми «на горячем» – рядом с неисправной базукой, с помощью которой мы намеревались вышибить дверь штаба. Я приказал всем залечь в тени, а сам на цыпочках пробежал 10 метров до ворот и спрятался за колонной. Немцы были от меня в двух шагах – все четверо, шагавших по дорожке. Я вышел из-за укрытия и в упор их расстрелял. Я не колебался ни секунды – их необходимо было уничтожить сразу же, не вступая в долгую перестрелку. К тому же мне не хотелось оставлять у себя за спиной раненого и вооруженного противника.
      Теперь счет пошел на секунды – внезапность и скрытность полетела к чертям. После моих выстрелов поднялась стрельба. Наш волынщик, бывший при Фарране, расположился в кювете между двумя виллами и начал играть на своей волынке какую-то шотландскую мелодию. Это было сделано с целью дать немцам знать, что против них действуют британские войска, а не итальянские партизаны – и тем самым хоть как-то прикрыть местное население от будущих репрессий.
      Моя группа времени не теряла: как только они услышали мои выстрелы, то тут же кинулись к двери и попытались пробиться внутрь. Разбуженные выстрелами немцы повысовывались из окон и начали стрельбу – но наши пулеметчики знали свое дело и методично их расстреливали. Одного из наших ранило. В итоге я выпустил по замку очередь и, наконец, путь внутрь был свободен. Первым делом мы бросили внутрь парочку гранат – и только после этого вбежали в особняк. По нам открыли стрельбу, в замкнутом пространстве грохот стоял невыносимый. Мне необходимо было осмотреться. Я вытянул руку в сторону и включил фонарик, мазнув светом по стенам и полу. Темп стрельбы мгновенно возрос – немцы тут же начали стрелять на свет. Я нырнул под стол. Тем временем мой сержант открыл огонь и заставил главного из этих стрелков замолчать.
      Мы рванулись к лестнице, но немцы оккупировали балюстраду – под шквальным огнем пробиться к лестнице не представлялось возможным. Кто-то из немцев кинул подкатом к нам гранату – она взорвалась между нами. Меня, по счастью не зацепило, но одного из бойцов очень серьезно ранило. Его вытащили на воздух, к первому раненому. Но вообще пока всё складывалось хорошо – первый этаж был полностью наш, в живых из противника там никого не осталось. Позже нам сообщили, что одним из немцев, которые так яростно обороняли первый этаж и погибли в перестрелке, был полковник Лемельсон, начальник штаба корпуса. Снаружи пулеметчики плотным огнём не давали немцам вырваться из виллы.
      В одной из комнат мы обнаружили множество документов – судя по всему, это был оперативный отдел – и немедленно устроили там пожар с помощью ВВ, которое при нас было. Также мы подпалили мебель и устремились к выходу. Немцам, несмотря на плотный пулеметный огонь, удавалось кидать в нас из окон гранаты. В это время на дорожке, там где я прикончил часовых, появилась еще одна группа немцев. На фоне пылающей виллы наши силуэты видны были как на ладони. Как мы умудрились проскочить в укрытие без дальнейших потерь, я до сих пор не понимаю. По моим оценкам, мы уничтожили примерно 30 человек противника, включая Лемельсона. В 1985 году, когда мы отмечали 40-ю годовщину операции, мне рассказали, что на вилле Кальви в перестрелке погибли 62 немца.
      Мы продолжали сдерживать огнем немцев, которые пытались вырваться из горящего здания. Я глянул на часы – оказывается, мы уже выбились из графика, задержавшись на этом месте на 15 минут дольше, чем предполагалось. Другие группы, надо полагать, уже отошли от штаба и, скорее всего, двигались к месту сбора. Нам тоже пора было сматываться – в противном случае мы рисковали остаться одни среди прибывавшего противника.
      Я решил идти не по намеченному пути отступления, а в строго противоположном направлении – по той причине, что противник мог попытаться нас перехватить на основной дороге к горам. Это решение далось мне нелегко – мы все были крайне уставшими, и никому особо не хотелось шлепать обходным путем несколько дополнительных миль. К тому же никто не знал, какие еще испытания могут выпасть нам на пути, прежде чем мы доберемся до убежища.
      Но делать было нечего и мы пошли. Сделав изрядный крюк, мы вышли к вражескому посту – и прошли сквозь него незамеченными. Попутно мы перерубили телефонные линии. Когда я перерезал один из проводов, меня внезапно сильно тряхнуло – оказалось, что это был электрический кабель! Меня беспокоили двое раненых в нашей группе – из-за них мы не могли быстро идти. Двое бойцов вызвались остаться с раненым Малвеем – они смогли найти убежище и спустя три дня, когда раненый поправился, дошли до основной базы самостоятельно. Они двигались по ночам, днем они прятались, питались чем придется – но сумели просочиться через немецкие кордоны. Впоследствии они были награждены.
      В Каса дель Лупо мы соединились с другими группами. После небольшого привала и обмена новостями, мы снова тронулись в путь на основную базу к Фаррану. Несмотря на то, что стоял день, мы пошли на риск марша в светлое время суток – нам необходимо было как можно быстрее уйти из района нашей диверсии. Немцы вполне могли послать вслед нам крупную погоню, а сражаться с превосходящими силами мы себе позволить не могли: мы все были невероятно уставшими.
      По пути я реквизировал мула и усадил на него капрала Лэнгбёрна, одного из раненых. Это существенно ускорило наше продвижение. В 11 вечера 27 марта мы пересекли реку Секкиа и вскоре прибыли на базу. В целом мы шли безостановочно около 22 часов.
      Люди сразу же рухнули спать в загоне для скота, врачи занялись ранеными. Я также умудрился перехватить пару часиков сна – в первый раз, начиная с того момента, когда мы немного отдохнули перед нападением на штаб. Рано утром 28 марта мы опять выдвинулись – на свои оборонительные позиции, те, что готовили заранее. Там мы, наконец, выспались.
      В пасхальное воскресенье я пошел в церковь, расположенную в Феббио. Там я встретил двух своих раненых бойцов, находящихся на излечении. По понятным причинам, госпиталей в округе не было и с медикаментами было не ахти – но благодаря усилиям врача, капитана Милна, наши раненые получили квалифицированную помощь. Когда, пять недель спустя, их переправили в госпиталь во Флоренции, чтобы удалить из тел осколки и пули, никаких осложнений в медицинском плане у них не возникло.
      До 5 апреля мы в Чизе наслаждались покоем – хотя бдительность не ослабляли. Другие части нашей партизанской бригады воевали в это время с немцами на Секкии. 5 числа мы получили приказ – в скором времени выдвинуться в Куару, нашу будущую базу для патрулирования района. В полдень, 7 апреля, мы направились маршем в Тапиньолу. Я отлично запомнил тот вечер, когда мы прибыли на место – мы были в тылу врага более месяца, спали где придется, но вот в ту ночь я наконец-то заночевал на настоящей кровати!
      8 апреля я был прикомандирован к «Mooncol» – одной из четырех «летучих рот», на которые был разбит наш батальон, и мы выступили по направлению к 12-му Шоссе. По сравнению с предыдущими переходами, дорога до Маранелло показалась просто детской прогулкой. Ночь мы опять провели в коровнике со скотом, а утром пошли в Монтефорко. По прибытии туда мы обнаружили, что она была единственной неоккупированной деревней в округе – в остальных деревушках, располагавшихся в миле от нее или около того, стояли немцы. Мы скрытно наблюдали за ними из наших домов – по всей видимости, немцы о нашем присутствии не подозревали. Мы находились прямо в самом центре расположения немецкой дивизии. В наши планы входило, в том числе, опять атаковать немецкий штаб.
      За час до панируемой атаки мы получили приказ об отмене – в связи с тем, что это, оказывается, входило в противоречие с планами наступления 5-й Армии США. Известие мы восприняли без восторга – мы и так пошли на риск, скрытно прибыв в Монтефорко, а теперь, стало быть, надо возвращаться обратно. В общем, сходили вхолостую. Но делать было нечего – мы вернулись в Маранелло и завалились спать.
      Во вторник рассвет, в буквальном смысле слова, наступил прямо по Киплингу – «и заря, как гром приходит». В смысле, что нас с рассветом атаковали. Мы немедленно ретировались на высоту у горы Сан-Мартино и заняли оборону. Нас постоянно обстреливали из минометов. Разгорелась настоящая битва. Сержант Фитцджеральд и я по очереди сменяли друг друга у «Викерса», ведя огонь по наступающим немцам. Убили мы много, сколько – я не считал. К нам присоединился русский отряд – и вот с ним у меня возникли проблемы: немцы наступали, русские порывались оставить свои позиции и бежать, а я с трудом удерживал их от этого. В итоге, я просто вытащил пистолет и пригрозил, что убью на месте первого, кто драпанёт. Я не мог им позволить бежать и, тем самым, оставить наш левый фланг без защиты – это привело бы к разгрому. В конце концов, нас было всего 50 человек, половина из которых англичане – а на нас наступало примерно четыре сотни немцев. Атаку удалось отбить, противник понес существенные потери. Немцев было больше, но наш отряд был, с моей точки зрения, гораздо лучше подготовлен в военном отношении – именно это и решило исход боя. Больше атак немцы не предпринимали, и 11 апреля мы отошли к Витриоле. По пути нас несколько раз обстреляли из минометов, но обстрел был довольно вялый и спорадический, никто не получил ранений.
      Мы видели, как немцы подбили американский «Либерейтор», тяжелый бомбардировщик, и оттуда на парашютах посыпался экипаж. Целый день мы занимались тем, что искали и собирали этих девятерых летчиков. Они прыгали с изрядной высоты в 20 тысяч футов (6 км) и естественно, что их разбросало на многие мили. Мы договорились с командиром местных партизан, что американцев как можно быстрее переправят за линию фронта.
      Мы опять пошли к 12-му Шоссе. Спустя три мили мы повстречали небольшой союзный отряд на «Джипах» – и следующие 12 миль мы, слава Богу, ехали. Мы пообедали на какой-то ферме, позже пересекли речушку. Зрелище, надо полагать, было ещё то: речка текла быстро, мы старались сохранить равновесие и не грянуться в воду, а самое главное – мы не имели права замочить оружие и боеприпасы. Мы выбрались на дорогу и шли по ней до 4 утра следующего дня. К нашему огромному сожалению, шоссе было пустым – ни человека, ни машины, не говоря уж об автоколонне! Мы вернулись на свою точку рандеву и мгновенно рухнули спать – мы 29 часов находились на ногах.
      Следующий день также прошел впустую. Мы собирались устроить засаду на шоссе, но, судя по всему, немцы знали, где мы находимся и что мы собираемся предпринять. Каким-то образом это дошло до партизан – потому что их как ветром сдуло. Нам ничего не оставалось делать, как сматываться и сматываться побыстрее: никому не улыбалось ввязываться в оборонительный бой с превосходящими силами противника. В 9 вечера мы тронулись обратно и шли безостановочно до 9 утра следующего дня.
      Рой Фарран организовал вылазку – спуститься на равнину и обстрелять Сассуолу из нашей 75-мм гаубицы «Molto Stanco». Я остался с небольшой группой бойцов, заняв перекресток рядом с городком – в мою задачу входило контролировать этот перекресток во время артналета. Мы мирно ждали начала артобстрела, как вдруг из близлежащего дома внезапно выбежал немецкий капитан, вскочил на велосипед и как сумасшедший рванул в сторону Сассуолы. Я было погнался за ним, но потерял его на окраине городишки. В Сассуоле располагался немецкий гарнизон, и я полагал, что бомбардировка города и внезапное появление «Джипов» с британскими солдатами крепко подорвет боевой дух немцев. Я вернулся к дому, из которого так резко бежал этот капитан, с тем, чтобы узнать, что он там делал и как он вообще там оказался. Выяснилось, что это был не немец, а итальянец на службе в немецкой армии – более того, он отвечал за пожарную безопасность города. Ну что ж, подумал я, усаживаясь за стол, где стоял хороший обед, приготовленный себе этим капитаном – сейчас у него будет очень много работы. Нас на этом перекрестке было четверо – и мы очень сытно поели за счет этого итальянца.
      Вернувшись с этого патрулирования, я получил под свою команду переформированный «Mooncol» – теперь она состояла исключительно из британцев. Партизаны не в силах были справиться с долгими переходами, к тому же волоча на себе изрядное количество вооружения. Мы в «Mooncol», несмотря ни на что, намеревались устроить бедлам на 12-м Шоссе – для всех это было делом чести.
      Мы снова отбыли из Витриолы в сторону 12-го Шоссе, в этот раз на «Джипе» – но направились мы не туда, где партизанили ранее, а в места, лежавшие севернее. Настрой у всех был веселым и дерзким – а кроме того, мы пребывали в приятнейшем настроении: мы в первый раз за месяц, проведенный в тылу врага, наконец-то поели овощей, невиданная роскошь в наших условиях. У реки мы слезли с «Джипов» и далее пошли пешком, а машины ушли обратно. В качестве нашей временной базы я выбрал местную школу в Роталье. Там мы перекусили, немного передохнули и приступили к переправе через реку. Мы были навьючены как ослы, волоча на себе невероятное количество оружия, снаряжения и боеприпасов – и поэтому переправа заняла довольно долгое время. На другом берегу реки нас встретил проводник, который и привел нас к командиру местных партизан. Они только-только вернулись из рейда, немцы были озлоблены, повсюду шныряли их патрули, так что следующий день мы никуда не вылезали, ожидая пока уляжется шумиха.
      Ночью проводник вывел нас к 12-му Шоссе, к месту предполагаемой нашей засады. Мы, как обычно, надеялись, что всё пройдет штатно – но жизнь тут же внесла свои коррективы. Мы шли «стрелой»: её «наконечник» составляли проводник в довольно нелепом котелке; Киркпатрик, тот самый волынщик, который месяцем ранее принимал участие в атаке на штаб корпуса; и я, шедший самым первым. Мы дошли до дороги, впереди по обеим сторонам стояли два дома. Шли мы очень осторожно, фактически крались – поскольку немцев вокруг было, на наш взгляд, как-то совсем уж много. До домов оставалось примерно 40 ярдов – лунный свет отражался от белых стен, и в его свете нас было несложно заметить. Что и случилось – раздалась длинная пулеметная очередь. Киркпатрика легко зацепило в локоть, а с нашего проводника пулей сбило котелок. Мы рухнули на землю. Каким-то образом, наш проводник умудрился подобрать свой сбитый котелок, натянул его себе на голову, и быстро-быстро пополз прочь, вниз по склону холма, скрывшись в ночи. Несмотря на всю серьезность ситуации, мы с Киркпатриком не могли сдержать хохота. Через несколько дней проводник вернулся в расположение, в этом своём продырявленном котелке и с гордостью рассказывал слушателям об ужасной-ужасной переделке, в которой ему довелось побывать.
      Смех смехом, но мы-то, готовившие засаду, сами попали под огонь – что называется, пошли за шерстью да сами под постриг чуть не попали. Мы немедленно начали отстреливаться. Двоих немцев мы точно убили, после чего, не мешкая, скрылись в направлении нашей базы. Не было никакого смысла ввязываться в бой с непредсказуемым результатом – в конце концов, нашей главной целью оставалось шоссе. Более всего я желал сохранить элемент внезапности – а дать немцам знать, что в этом районе против них действуют британские войска, вообще означало провал задачи. В этом случае засада на 12-м Шоссе, и без того довольно сложное мероприятие, вообще превращалось в невыполнимое. На следующее утро я ушёл на разведку – искать отрезок шоссе, подходящий для засады. Всю ночь мы слышали шум моторов, так что было очевидно, что немцы используют трассу на полную мощность. Место я нашел, и с наступлением темноты наша группа ушла туда, обустраиваться. Мысленно я рисовал картины разгрома немецкой колонны, искренне надеясь, что они претворятся в жизнь.
      Место оказалось очень удачным. Если мысленно представить себе этот отрезок шоссе в виде огромной буквы «U», то мы находились внизу этой «буквы», в самой середине петли. От обочины нас отделяло 40-50 ярдов. Кроме того, с дороги нас было заметить практически невозможно из-за высокой травы.
      Спустя примерно полтора часа мы заслышали шум моторов. Позже мы узнали, что это была немецкая дивизия, отходившая с фронта на новые позиции. У всех руки чесались начать стрельбу, но я строго-настрого приказал всем не открывать огонь без моего приказа: у меня в голове вызрел интересный план. Когда автоколонна достаточно растянулась, заняв весь поворот, я скомандовал: «Огонь!». Тут же на все три стороны раздалась стрельба – мы палили из всего, что у нас было. Наше ожидание принесло плоды: на каждой стороне этой «U» противник начал стрелять в ответ – и стрелять по своим, поскольку все думали, что засада устроена строго напротив них. Когда пальба разгорелась достаточно, я приказал группе отходить, а сам остался. Я пробыл там минут пятнадцать, откровенно любуясь хаосом, который мы учинили: с трех сторон немцы лупили друг в друга почем зря, полагая, что уничтожают партизанскую засаду. Однако долго испытывать судьбу я не хотел – огонь велся прямо над моей головой, и меня вполне могло зацепить случайной пулей. Кроме того, возрастал риск того, что немцы поймут, что их одурачили. Когда я добрался до своих, то бойцы уже приготовили горячий ужин, который я с наслаждением съел. Мы были возбуждены до предела, говорили, перебивая друг друга, как дети, и все дружно поздравляли себя с успехом. А успех действительно был – позже было установлено, что в результате засады было полностью уничтожено два грузовика и три конных повозки, потери убитыми и ранеными составили более 100 человек. Кроме того, на следующий день, деморализованные немцы из этой дивизии начали массово сдаваться в плен – 158 человек сложили оружие.
      Под натиском 5-й Армии немцы отступали по всему фронту. Проснувшись утром, мы увидели, что очутились просто в самой гуще немцев – их было около четырех сотен, вдобавок нам сообщили, что на подходе еще две роты. Боеприпасы у нас были почти на исходе, а пополнить нам их было сложно. (Ранее сержант Гудвин попытался это сделать и едва не попал в плен – он ехал на десантном мотороллере и едва не въехал в толпу немцев. Они немедленно погнались за ним, но, по счастью, Гудвину, удалось оторваться).
      Я направился в немецкий полевой госпиталь и отобрал у них два «Фольксвагена» вместе с шоферами. Одну из машин я оставил себе, для своего личного пользования – теперь, когда события все более ускорялись, машины оказывались более чем полезными. У меня возникли проблемы с итальянцами – точнее с тем, чтобы хоть как-то остановить волну самочинного «правосудия по-итальянски», которая начала расти устрашающими темпами. Фронт неудержимо наступал, канонада не смолкала, и итальянцы прекрасно понимали, что война вот-вот закончится. Сейчас они хватали любого, кто был известен, как сторонник фашистов, и приговаривали его к смерти. Я стал свидетелем одного такого «трибунала», длившегося менее пяти минут. Человека приговорили к расстрелу, отвели к яме, спихнули вниз и дали по нему длинную очередь. Обвиняемых там собралась изрядная толпа и, судя по тому, что мы видели, всех ожидал тот же самый конец. Я не собирался потворствовать этому беззаконию – и неважно, в чем обвиняли этих «подсудимых». Мы прервали этот «суд» и после обоюдных воплей, наставленных друг на друга стволов и угроз, мы отбили этих политических пленных и отвели их к пленным немцам. Коменданту мы заявили, что пленные итальянцы по статусу приравнены к военнопленным, так что пусть обращается с ними соответственно.
      Я уселся в «Фольксваген» и поехал во Фьорино. Там уже вовсю праздновали близкое окончание войны. Немцы не просто отступали, а бежали – а в город уже входили американцы. Я вернулся назад, забрал своих людей вместе с пленными и мы опять прибыли во Фьорино, где стали ждать дальнейших приказов. Пленные даже не пытались бежать и безропотно сдались американцам. Вечером, радостные итальянцы накормили нас до отвала, и мы отправились спать – в настоящих кроватях. Празднества вообще-то шли полным ходом, нас приглашали к ним присоединиться, но за семь недель проведенных в тылу врага нашими приоритетами стали еда и сон. Так что мы поблагодарили за приглашение и заснули как убитые. О себе могу сказать, что свой кров мне предложил лично мэр Фьорино – более того, наутро завтрак мне подали в постель.
      На следующий день мы уехали в Сассуолу, а оттуда в Модену. Дороги были просто забиты техникой наступавших союзников. На обочинах громоздился сгоревший и разбитый транспорт противника – авиация и артиллеристы 5-й Армии постарались на славу. В Модене в какой-то момент раздалось несколько выстрелов – все были уверены, что это снайпер-фанатик никак не успокоится, но я подозреваю, что, скорее всего, кто-то из партизан таким образом выражал свой восторг.
      Наступавший фронт нас уже обогнал, и операцию можно было считать практически законченной. В Модену прибыл Рой Фарран и тем вечером, 25 апреля, мы все славно отужинали в городе – вечеринка затянулась до глубокой ночи, мы распевали песни и наслаждались отдыхом. Фарран официально объявил об окончании операции «Томбола». Я испросил разрешения съездить ненадолго к месту моей выброски. Фарран разрешил и мы с Джоком Эйстоном, взяв «Джип» и грузовик-трехтонку, направились в Витриолу, оттуда прошли до Монте Орсаро, забрали наши парашюты и еще кое-какое снаряжение – и вернулись обратно.
      Настроение у местных жителей было превосходным – война уже фактически закончилась, и все эти крестьяне, среди которых мы жили этот месяц, наконец-то обрели свободу.
      Во Флоренцию мы возвращались под проливным дождем и по разбитым дорогам – путь у нас занял почти 15 часов. Мы промокли до нитки и замерзли – но главное, что мы возвращались домой. Прибыв в наш штаб, мы доложились и устроились спать прямо там на полу. Вот теперь «Операция Томбола» для нас официально закончилась. Нам предстоял заслуженный отпуск.


Под богомерзскимъ урезомъ © - иллюстративный материал к рассказуCollapse )

(18 уже над Замбези | Поднять "Алуэтт" в воздух)


> top of page
LiveJournal.com